Электронное голосование: что это такое и что с этим делать, если вам не всё равно

Почему ДЭГ — это не просто «ещё один способ проголосовать»

Каждые выборы в России теперь сопровождаются одной и той же дилеммой.

С одной стороны — кандидаты, которые действительно интересны избирателю. С другой — дистанционное электронное голосование (ДЭГ), которое становится не дополнительной функциональностью, а решающим фактором.

Одни уверяют, что «там всё нарисовано». Другие — что «это современно, безопасно и удобно». Проблема в том, что оба этих утверждения слишком просты.

Реальная проблема ДЭГ не в том, что оно обязательно фальсифицируется, а в том, что его невозможно проверить. Никто — включая избирателя — не может убедиться, что всё прошло честно.

И именно это отличает электронное голосование от обычного — даже в самых неблагополучных условиях. В обычных выборах это выглядит так: вы пришли на участок, получили бюллетень, опустили его в урну. Члены комиссии и наблюдатели видят процесс, подсчёт идёт на их глазах, итоговый протокол можно сверить. Это не идеальная система, но она понятна и проверяема.

С электронным голосованием всё иначе.

Что мы уже видели: короткая история длинных сомнений

С 2019 года Россия живёт в режиме эксперимента с электронным голосованием. Москва стала полигоном, регионы — масштабированием. И за это время произошло слишком много «странных совпадений», чтобы от них просто отмахнуться.

В 2019 году на выборах в Мосгордуму в 30-м избирательном округе кандидат Роман Юнеман проиграл с минимальным отрывом, побеждая по итогам «бумажного» голосования. При последующем безрезультатном обжаловании Юнеман и его команда указывали не просто на отличие цифр, а на то, что структура электронных голосов радикально смещалась в пользу административного кандидата, что могло свидетельствовать как о фальсификации, так и об оказанном на «электронных» избирателей давлении. Позже исследователи обнаружили в официально опубликованных на тот момент частях программного кода системы ДЭГ фрагменты, позволяющие вмешательство в подсчёт, то есть, искажение результатов. Формально разработчики тогда заявили: «этот тестовый код на реальном голосовании не использовался». Но сам факт его наличия стал первым тревожным звоночком.

В 2021 году на выборах депутатов Государственной Думы звоночек превратился в сирену. В Москве в 8 из 15 одномандатных избирательных округов картина выглядела одинаково: по итогам подсчёта бумажных бюллетеней лидировал один кандидат — после суммирования с электронными голосами побеждал другой.

Так было, например, в 197-м Кунцевском избирательном округе у кандидата от КПРФ Михаила Лобанова. На участках он уверенно вёл. После учёта ДЭГ и суммирования результатов оказалось, что Лобанов проиграл административному кандидату. Объяснение звучало уже знакомо: «электронные избиратели голосуют иначе», но проверить его было невозможно — данные ДЭГ не публикуются в разрезе участков, в последние годы не публикуются даже в разрезе по ТИК, как это делается при традиционном голосовании.

Аналогичное произошло в 196-м Бабушкинском избирательном округе с другим кандидатом от КПРФ, Валерием Рашкиным: в бумажном голосовании по избирательным участкам он преимущественно побеждал, на некоторых шёл вровень с соперником, картина результатов и динамики была равномерной, без скачков и аномалий; после добавления результатов ДЭГ победу одержал административный кандидат: разрыв сформировался почти целиком за счёт электронных голосов. Электронное голосование вновь выступило непроверяемым и необжалуемым фактором.

Ещё более показательным стал случай кандидатки Анастасии Брюхановой в 198-м Ленинградском избирательном округе. Там расхождения приобрели уже не политический, а арифметический характер. В публично доступных данных блокчейна было зафиксировано одно количество электронных бюллетеней, в итоговом протоколе в ГАС «Выборы» оказалось другое, разница «исчезнувших голосов» почти точно совпала с итоговым разрывом по голосам между кандидатами, отменившим победу Брюхановой. Добавьте к этому «лишних» избирателей в электронных списках — их оказалось на 25 с лишним тысяч человек больше, чем было официальных запросов на ДЭГ, прошедших проверку, и почти 20 тысяч из этих избирателей проголосовали: наблюдателям так и не были предоставлены данные, позволяющие проверить, кто эти избиратели и на каком основании они включены в списки. Добавьте также отсутствие самой возможности наблюдения при «электронном» подсчёте и подведении итогов (доступ наблюдателей ко всем системам перед началом подсчёта был внезапно прерван якобы по техническим причинам) — и вы получите ситуацию, в которой даже без слов о фальсификации электронный результат невозможно считать проверяемым и достоверным.

Был и оригинальный случай с кандидатом «Яблока» Владимиром Рыжковым на проходивших параллельно с федеральными думскими довыборах в Мосгордуму по 37-м избирательному округу: по итогам подсчёта бумажных бюллетеней лидировал один кандидат, по электронным голосам — другой, а при суммировании победителем стал третий. Электронное голосование не просто добавило достаточно голосов на чью-либо чашу весов, а сформировало новую конфигурацию результата, не совпадающую ни с одной из составляющих по отдельности.

Внезапные изменения лидерства, характерные именно для перераспределения голосов, а не естественной динамики явки, зафиксированы в ходе следующих выборов в Московскую городскую Думу 2024 года, где 95,5% голосов было отдано через электронное голосование, участниками которого с 2022 года, до сих пор удивляясь этому, стали в Москве все избиратели, по умолчанию оказавшись включёнными в список «электронных» избирателей. Исследователи делают вывод, что для перераспределения голосов в пользу административных кандидатов могло быть использовано изменение сопоставления идентификаторов, как минимум, в пяти избирательных округах (№ 2, 15, 37, 40, 44). Независимые механизмы для верификации таких трансформаций результатов отсутствуют, возможности для аналитики с 2019 года к 2024 и особенно к сегодняшнему дню максимально усложнились — точнее, усложнены.

«Но ведь используется блокчейн?»

Проблема в том, что блокчейн в ДЭГ — это не ответ на главный вопрос.

Блокчейн может подтвердить, что какая-то запись существует. Он не позволяет проверить, за кого был засчитан конкретный голос, не менялось ли сопоставление «запись — кандидат», как формировался итоговый результат.

Исследования 2024 года показали, что в московской системе в блокчейн сохранялись разные идентификаторы одних и тех же кандидатов для разных избирателей, а ключевая таблица этих сопоставлений оставалась закрытой. Иначе говоря, даже при наличии «публичных» транзакций, сам механизм превращения голосов в результат был принципиально недоступен ни контролю в процессе, ни последующей проверке по расшифрованным результатам.

При бумажном голосовании всегда есть цепочка: бюллетень — урна — подсчёт — протокол — пересчёт (при необходимости).

В ДЭГ нет бюллетеня как определяемой сущности, подсчёт происходит внутри закрытой системы, наблюдатели не видят процесса — только итоговые цифры. Воспроизводимое доказательство того, как именно голоса превратились в результат — невозможно.

ДЭГ можно показать, но нельзя воспроизвести.

Проверка собственного голоса

В московской реализации ДЭГ существовала и, возможно, сохранится в 2026 году возможность скопировать в ходе голосования адрес транзакции и в дальнейшем расшифровать «свой» фрагмент блокчейна — собственными силами, скачав весь блокчейн и следуя не очень сложной, но требующей программистской квалификации инструкции, либо воспользовавшись написанными энтузиастами сервисами. Она часто приводится как доказательство проверяемости.

Однако проверка касалась наличия записи, а не корректности итогового подсчёта. Это иллюзия проверяемости: по итогам расшифровки избиратель видит, что находящийся по этому адресу «его» голос отдан за определённый индикатор, переменную — означающую для случая этой конкретной транзакции кандидата или избирательное объединение. Остаётся неизвестным, соответствует ли этот же индикатор тому же кандидату для транзакций других избирателей, как и то, что он именно так интерпретирован при итоговом подсчёте.

Вы видите, какие данные были сохранены — но не видите, как они обработаны, подсчитаны.

Без публичной и неизменяемой логики интерпретации данных коллективный контрольный пересчёт остаётся невозможным — даже если тысячи и сотни тысяч избирателей сохранят и проверят свои голоса. Избиратель, теоретически, может проверить собственный голос, но никто не может проверить механизм формирования итоговых результатов.

Тихо отменённая громкая функция «переголосования»

В московской системе дистанционного электронного голосования в нескольких избирательных кампаниях существовала возможность изменения ранее поданного голоса: избиратель мог проголосовать повторно, и, по замыслу, новый голос записывался «поверх» предыдущего. Физически в блокчейне сохранялись все записи, но декларировался учёт только последнего по времени голоса каждого конкретного избирателя.

Сам блокчейн больше не являлся источником итогового результата, результат больше не формировался суммированием данных о голосах из транзакций. Блокчейн стал журналом событий, интерпретируемым закрытым алгоритмом, по заданному непроверяемому извне принципу разделяющим записи о поданных голосах на учитываемые или не учитываемые. Позднее функциональность «переголосования» была отменена, без внятного публичного объяснения причин и демонстрации подтверждающего актуального программного кода.

Этот эпизод показателен: архитектура ДЭГ допускает принципиальное изменение ключевых правил без внешней проверки и без ретроспективной ответственности. Блокчейн перестал быть цифровым аналогом урны с бюллетенями: каждый извлечённый для подсчёта «бюллетень» мог стать ничтожным исходя из обязательной связи с опустившим его избирателем. Связи, когда-то не предполагавшейся «тайной голосования».

«Восстановленный блокчейн»: когда проверка стала невозможной

На выборах в Государственную Думу в Москве в 2021 году электронное голосование дало ещё один тревожный прецедент, который позже назовут историей «восстановленного блокчейна». После завершения голосования результаты ДЭГ не публиковались почти сутки. Система была недоступна, наблюдатели не имели доступа к каким-либо данным, а официальные лица объясняли задержку необходимостью «технической проверки» и «восстановления корректной работы».

История часто пересказывается упрощённо, как будто речь шла о потерянных, неучтённых голосах. Но ситуация была куда опаснее. Проблемной оказалась не содержательная часть голосования (записи о переданных голосах избирателей), а связующая — та, которая обеспечивает целостность цепочки данных. Речь шла о служебных блоках и криптографических параметрах, без которых невозможно доказать, что представленный блокчейн является тем самым, что формировался в ходе голосования.

Московская система ДЭГ использовала схему, при которой проверка корректности блокчейна требовала знания специальных множителей и параметров («соли»), не находившихся в публичном доступе. Когда после завершения голосования возникла необходимость сверки данных, оказалось, что проверка целостности блокчейна в публично воспроизводимом виде невозможна без внутренних параметров оператора системы, которые так и не были раскрыты ни наблюдателям, ни независимым экспертам. Операторы заявили о необходимости технического восстановления и пересборки данных, что и привело к многочасовой паузе перед публикацией результатов. В итоге был представлен «восстановленный» вариант цепочки данных, происхождение и процедура формирования которого вообще не могли быть независимо воспроизведены или проверены.

Ключевая проблема здесь не в самом факте сбоя, а в его последствиях для доверия. Если целостность блокчейна нельзя проверить без остающихся секретными параметров оператора, то такой блокчейн перестаёт быть инструментом контроля и доказательством чего бы то ни было. Он превращается в «чёрный ящик», целостность и соответствие которого подтверждаются не математически, а только авторитетом оператора и утверждающей итоги комиссии. Фактически обществу было предложено поверить, что «всё восстановили правильно», не дав возможности ничего проверить.

В обычных выборах подобная ситуация была бы немыслима: это было бы печатью заново списков избирателей, проставлением в них отметок о выдаче бюллетеней от имени избирателей, и помещением также напечатанных заново и заполненных за избирателей бюллетеней в урны с последующим утверждением итогов подсчёта тайно, уже без наблюдателей и независимых членов избирательных комиссий.

Именно поэтому история 2021 года стала поворотной. Она показала, что даже при использовании модных слов вроде «блокчейн» электронное голосование остаётся системой, где проверка подменяется доверием, и все реальные процедуры находятся вне поля зрения наблюдателей и заинтересованных участников процесса.

И в этом смысле «восстановленный блокчейн» стал не исключением, а симптомом всей архитектуры ДЭГ.

Тестовые бюллетени среди «боевых»: когда у системы пропал «ноль»

Если в 2021 году общество столкнулось с невозможностью проверить целостность блокчейна после голосования, то в 2024 году стало очевидно, что и «исходное состояние» системы перед началом голосования не поддаётся проверке.

Мы уже видели ситуации, которые невозможно представить в обычных выборах — и которые почему-то становятся «объяснимыми» в электронных. На выборах в Москве в Единый день голосования 6-8 сентября 2024 года наблюдатели обнаружили в официально публикуемых данных ДЭГ транзакции, датированные 23 августа — днём тренировки электронного голосования. В конкретном файле с портала наблюдения по метке времени были зафиксированы выдача и приём электронных бюллетеней до начала реального голосования.

Дальше случилось редкое: оператор системы дал письменное подтверждение. В ответе Департамента информационных технологий Москвы прямо говорилось, что утром 6 сентября в этом файле действительно находились данные тестового голосования, ссылка на тестовый файл ошибочно «сохранилась в кэше облачного хранилища» и потому была доступна в интерфейсе для наблюдателей вместе с «боевыми» файлами.

Можно поспорить о главном — попали ли голоса из тестовых бюллетеней в итоговый подсчёт. Письмо этого не доказывает. Но оно доказывает другое, не менее важное: в системе, которая требует доверия, наблюдателю сначала показывают некорректные данные, а потом предлагают поверить в ничем не подкреплённые заявления, что «это просто кэш». В этот момент ломается базовая вещь — проверяемый ноль.

Даже если эти данные не были учтены при подведении итогов, сам факт их присутствия в официальной системе наблюдения уничтожает возможность доказать, что электронное голосование начиналось с нулевых значений.

В нормальных выборах до открытия участков урна пуста, и наблюдатели и члены комиссии это видят. В электронных выборах «пустоту» нам предлагают принимать на веру — даже когда официальные данные инструментария для наблюдения за электронным голосованием свидетельствуют о том, что в урне до начала голосования уже лежат заполненные бюллетени.

В информационных системах это называется красным флагом: тест и продакшн должны быть разделены так, чтобы они не могли перепутаться «случайно». Если тестовые артефакты всплывают в «боевом» наблюдении, значит, проблема не в одном файле. Проблема в том, что внешняя проверяемость — декоративна, а критические процедуры существуют внутри закрытого контура, где всегда можно безответственно заявить «это не голоса, это кэш» или... что угодно.

Независимая проверка того, что не отделённые криптографически и процедурно «тестовые данные» из используемого для реального голосования блокчейна (не снабжённые публично проверяемой меткой типа «test only» и имеющие ту же структуру, что и реальные) не учитывались при подсчёте реальных итогов голосования — невозможна.

Утраченная перекрёстная проверка: от коллегиального контроля к чёрному ящику

При этом одна из ключевых потерь, связанных с электронным голосованием, часто остаётся незамеченной — потому что она не техническая.

В традиционном бумажном голосовании избирательная комиссия из нескольких человек существует не только для распределения нагрузки. Её фундаментальный смысл — в перекрёстной проверке: члены комиссии с правом решающего голоса, делегированные в её состав разными партиями, собраниями и общественными объединениями, имеют полномочия и возможность в любой момент наблюдать и проверять действия друг друга. Они вправе видеть одни и те же списки избирателей, сверять отметки о выдаче бюллетеней, нормативную корректность порядка действий по проведению голосования и подсчёту, задавать вопросы, фиксировать расхождения с нормой, инициировать заседания и голосования, то есть, принятие решений в рамках комиссии, при необходимости апеллировать к общественности, СМИ, правоохранительным органам, вышестоящим комиссиям, к кандидатам и избирательным объединениям.

Именно это — а не абстрактная «честность» — создаёт рабочий механизм доверия: не потому, что все добросовестны, а потому, что никто не обладает монополией на контроль.

В электронной системе этот принцип уничтожен архитектурно. Автоматизированное рабочее место работающего с электронным списком избирателей члена УИК с правом решающего голоса устроено так, что он видит только тех избирателей, с которыми работает сам. Он не имеет доступа ни к каким данным сидящего за соседним столом члена комиссии или другой книге списка избирателей, не может сопоставить действия коллег с информацией, отправляемой на находящиеся далеко от него сервера, не может осуществить какую-либо проверку. Наблюдатели и другие участники избирательного процесса, имеющие право присутствовать при работе, включая членов вышестоящих комиссий, находятся в ещё более ограниченном положении.

Формально это иногда объясняется заботой о защите персональных данных: мол, лучше, если данные конкретного избирателя увидят 1-2 человека, а не четырнадцать или больше. С точки зрения абстрактной «безопасности» этот аргумент кажется убедительным — и его нередко разделяют даже люди, критически настроенные к политической системе.

Но именно здесь происходит подмена понятий.

Идея безопасности вступает в прямой конфликт с идеей прозрачности, и в электронном голосовании этот конфликт решён в пользу первой — без общественной дискуссии и осознанного выбора. В результате исчезает не только возможность общественного наблюдения, но и принцип взаимного контроля, сдерживания и пресечения недобросовестных действий внутри комиссии.

Электронное голосование не просто заменяет бумагу записями «в цифре». Оно перепрошивает саму логику, природу выборов: от системы, где контроль обеспечивается множественностью глаз и интересов, к системе, где контроль концентрируется внутри единого закрытого контура — то есть, единственного «интереса», непублично реализуемого неизвестными системными администраторами, а не формально независимой в своих действиях общественной комиссией — и избирателям предлагается принимать результаты на веру.

Регионы: те же проблемы, только без московской специфики

Федеральная реализация ДЭГ показала ту же логику «чёрного ящика» — только ещё грубее.

В 2025 году на выборах губернатора и депутатов законодательного собрания Калужской области на портале наблюдения за электронным голосованием не были до начала выборов опубликованы данные, которые нормативными документами прямо требуется размещать до начала голосования: число участников ДЭГ, число доступных электронных бюллетеней, нулевые цифры выданных и использованных для голосования. На жалобы региональная комиссия ответила буквально следующее: размещение этих данных — «вне нашей компетенции».

Комиссия, которая проводит выборы и сама инициировала проведение ДЭГ, официально отказалась быть точкой ответственности за соблюдение базовых правил и заявила о собственной некомпетентности в вопросах электронного голосования. Подобное повторялось не однажды: ответственные за подписание протоколов об итогах ДЭГ избирательные комиссии обычно даже не знают, какие аппаратно-программные средства на самом деле используются для проведения ДЭГ.

Это важный момент: в системе ДЭГ на сегодняшний день избиратель не может найти ни одной инстанции, которая признаёт себя обязанной обеспечить прозрачность и нести ответственность.

Было бы ошибкой считать и другие проблемы электронного голосования «московской особенностью». В Москве были (позднее, в основном, свёрнутые) попытки открытия для независимого аудита части программного кода, консультаций с независимыми экспертами в формате рабочей группы, эксперименты с функциями переголосования, скачивания блокчейна и сохранением адреса своего голоса для последующей расшифровки и «проверки».

Федеральная система, применяемая в регионах, демонстрирует как московские, так и более жёсткие ограничения: непрозрачность, отсутствие детализированных данных, невозможность сопоставления итогов с бумажным голосованием по избирательным участкам и территориям, размывание ответственности между региональными комиссиями, ТИК ДЭГ и федеральным оператором системы, недопуск независимых экспертов. От агрегированных результатов без детализации в Башкортостане, Нижегородской, Курской и Саратовской областях до невозможности определить ответственного в Ярославской и Калужской областях — в каждом случае итог один: электронный результат невозможно независимо проверить.

В каждом регионе проведения ДЭГ ситуация повторялась: публиковались лишь итоговые цифры по результатам подсчёта «чёрным ящиком». ТИК ДЭГ не предоставляла наблюдателям инструментов анализа данных, не публиковала промежуточные контрольные данные, не давала возможности сопоставить электронные и бумажные потоки. Итоговые протоколы ДЭГ не воспроизводимы, не проверяемы, не сопоставимы по УИК и ТИК. Типовой реакцией на жалобы оставалось «порядок соблюдён, нарушений не установлено».

Федеральная система не «хуже» и не «лучше» московской — она ещё менее прозрачна, на уровне проектирования не предполагая какого-либо инструментария общественного контроля. Именно это делает федеральное ДЭГ особенно уязвимым — не потому, что «там обязательно жульничают», а потому что там нельзя убедиться даже в добросовестности.

Почему жалобы не работают — и это не случайно

Почти все жалобы на ДЭГ заканчиваются одинаково. Суды и комиссии говорят:

• «не доказано влияние на результат»,
• «доводы носят предположительный характер»,
• «система сертифицирована» (хотя и к сертификации есть множество вопросов — оператор системы подтверждает сам себя, ФСБ и ФСТЭК контролируют криптографию, средства защиты канала, но не бизнес-логику и честность алгоритмов подсчёта внутри «чёрного ящика»),
• «технические вопросы не входят в компетенцию суда».

Данные не раскрываются, независимого внешнего аудита, как и экспертиз — не проводится, инструментов для проверки не предоставляется.

Парадокс в том, что: доказательства требуют, но доступ к данным, которые могли бы стать доказательствами и возможности их обеспечить — не предоставляют.

Этот замкнутый круг — не юридическая ошибка. Это следствие закрытой архитектуры электронного голосования, с которой несовместима процедура доказывания.

Техническая сторона работы системы и её алгоритмы подсчёта, отсутствие причинно-следственной связи между предполагаемыми несоответствиями и итоговыми результатами системно выводятся за пределы судебного рассмотрения и даже нормативного регулирования.

Роль избирательных комиссий сведена до проштамповки неизвестно кем и как подсчитанных итогов. Попытки юридического оспаривания упираются в размывание ответственности.

Почему электронное голосование принципиально непроверяемо

Все приведённые выше технические кейсы: сбои, восстановленные блокчейны, тестовые данные, закрытые алгоритмы, отсутствие доступа у комиссий и регламентирование процессов описанными нормами — важны, но они лишь проявления более глубокой проблемы.

Электронное голосование является «чёрным ящиком» не из-за ошибок, а по своей природе.

В любой электронной системе, теоретически, можно организовать возможность проверки отдельных действий:

• что голос был подан;
• что он прошёл цепочку обработки;
• что он «учтён» в некотором наборе данных.

Но невозможно независимо проверить главное — итоговую сумму.

В отличие от бумажного голосования, где итог получается путём физического суммирования бюллетеней, электронный результат формируется внутри программного кода. Этот код:

• написан людьми;
• может работать по разным алгоритмам в тестовом (имитационном) и «боевом» режиме;
• может учитывать или не учитывать, изменять данные в зависимости от условий, недоступных внешней проверке.

Даже если каждому избирателю показать, что его голос «повлиял» на результат, это не доказывает, что итоговые суммы за строчки кандидатов и избирательных объединений получены честным сложением всех действительно поданных за них голосов.

Блокчейн, криптография и журналы операций выступают не инструментами контроля, а наукообразным прикрытием: они позволяют убедительно доказать корректность отдельных операций, не позволяя проверить целое.

Что с этим делать избирателю

Если есть выбор — голосуйте на бумаге. Бумажное голосование может быть проблемным, но оно принципиально контролируемо, поддаётся пересчёту, оставляет физические следы для последующего обжалования и проверки.

Если выбора нет и остаётся дистанционное электронное голосование — относитесь к нему как к непроверяемой процедуре.

Ни одно из перечисленных ниже действий не позволяет проверить корректность подсчёта голосов в целом. Речь идёт только о фиксации процедурных нарушений и защите собственных прав в условиях ограниченной прозрачности системы.

До голосования:

• проверьте наличие доступа в Госуслуги (в случае с Москвой — на портал государственных услуг Москвы);
• проверьте там актуальность паспортных данных, телефона, электронной почты, адреса регистрации;
• проверьте, не записали ли вас в ДЭГ без вашего желания;
• сохраните подтверждения вашего статуса (скриншоты, уведомления),
• подготовьтесь к сохранению максимума данных о процессе вашего голосования (автоматическая видеозапись экрана или скриншоты, запись сетевой активности — насколько позволяют ваши технические знания),
• спланируйте время, чтобы не голосовать в самом начале или в последний момент (пиковые нагрузки, проблемы связи/SMS-подтверждений и т.п.).

Во время голосования и после:

• голосуйте с устройства, где вы и только вы контролируете доступ к SMS/аккаунту — не «рабочий комп в офисе», не чужой телефон, не устройство с общим доступом,
• фиксируйте каждый шаг, скриншотами и видеозаписью экрана с видимой меткой времени или фиксируйте её отдельно,
• если умеете — сохраняйте всю сетевую активность браузера,
• сохраняйте все уведомления и подтверждения, идентификаторы, адреса, описание своих действий,
• если доступно, выставьте галочку «Хочу получить адрес зашифрованной транзакции в блокчейне» (на выборах 2026 года может называться иначе) — и сохраните полученный набор символов,
• проверьте, что система считает ваш голос учтённым («Ваш голос учтён», «Вы уже проголосовали» после завершения процедуры и при попытке сделать это повторно),
• при малейших сомнениях подавайте жалобы в избирательную комиссию и службу поддержки немедленно, чем скорее — тем лучше; фиксируйте регистрацию поданных жалоб, делайте их публичными.

У вас будет не доказательство корректного подсчёта, но единственное, что послужит подтверждением в случае, если возникнут споры, поможет показать нарушение процедуры по отношению к вам.

Имейте план жалоб, а не спор в интернете. Если вы считаете, что ваш голос/право нарушены, необходимы:

1. жалоба в ТИК/ИК субъекта федерации (по подведомственности),
2. затем (при необходимости) в ЦИК,
3. параллельно — в суд (в зависимости от предмета и сроков).

Это редко приводит к отмене результатов, но ломает иллюзию «всё честно», «никаких проблем не было». Фиксация нарушений имеет смысл, даже если не даёт немедленного эффекта.

Что видно внутри системы

Находившемуся в избирательной комиссии на руководящей позиции автору этого текста был предоставлен полный доступ к списку избирателей, зарегистрированных в системе. В списке в ходе работы обнаруживались сотни записей, содержащих очевидно некорректные или недостоверные паспортные данные и адреса, не соответствующие реальным избирателям. Проверить происхождение этих записей или их возможное использование в голосовании не удалось: попытки инициировать проверки блокировались. Автор не утверждает, что эти учётные записи использовались для голосования: возможно, речь шла о не удалённых тестовых либо временных данных, использовавшихся для обучения членов комиссий или приданных им в помощь «хэлперов». Однако сама невозможность установить происхождение и статус таких записей является существенной проблемой для системы, претендующей на прозрачность и проверяемость.

Даже если предположить, что речь шла о тестовых или технических временных учётных записях, их присутствие в рабочем списке избирателей, используемом в ходе реального голосования, само по себе является нарушением принципов избирательного процесса.

Система, в которой невозможно отличить реальные учётные записи или данные от тестовых и независимо проверить их статус, не может считаться проверяемой. Результаты её работы не могут считаться достоверными.

Эта ситуация перекликается с федеральными кейсами последних лет, когда региональные избирательные комиссии либо не могли, либо отказывались определить, кто именно отвечает за корректность данных и процедур в системе дистанционного электронного голосования. Этот опыт не позволяет делать выводы о конкретных нарушениях, но демонстрирует системную проблему: даже полномочные участники избирательного процесса не обладают инструментами контроля над корректностью данных и процедур.

Проблема электронного голосования не в том, что в системе обязательно присутствуют фальсификации, а в том, что избиратель, наблюдатель и даже члены комиссий с правом решающего голоса не имеют инструментов, позволяющих отличить корректную работу системы от некорректной.

Бывший президент и дважды бывший премьер-министр Российской Федерации, по сегодняшний день председатель партии «Единая Россия» и заместитель главы Совета безопасности страны Дмитрий Медведев ежегодно демонстративно голосует электронно под телекамеры, выкладывая подробное видео процесса в социальные сети и комментируя в духе «Удобно!», «Никаких сомнений нет, поскольку всегда можно проверить, что и как происходит в соответствии с утверждёнными процедурами», «Цифровое голосование, дистанционное голосование, электронное — оно тоже набирает популярность и показывает, что в ряде случаев людям просто удобнее использовать такой формат, но в конечном счете это повышает главное, а что главное в выборах? Их легитимность, то есть представительность результата, который получен». Сделал он это и на московских муниципальных выборах 9 сентября 2022 года, около 17:20 по московскому времени. Однако, как убеждались имевшие доступ к автоматизированному рабочему месту электронного списка избирателей, электронный бюллетень избирателю Медведеву не выдавался ни 9 сентября, ни 10 сентября, ни 11 сентября вплоть до окончания голосования. Даже этот избиратель (и подобное неоднократно доказывалось в разных форматах экспериментаторами) мог бы отправиться на избирательный участок и проголосовать ещё раз, уже бумажным бюллетенем. Может быть, и повторно проголосовать электронно — согласитесь, это не такое уж неправдоподобное предположение.

Даже если предположить, что это был сбой отображения, система не предоставляет механизмов, позволяющих отличить сбой отображения от сбоя учёта.

Проверка бюллетеня Дмитрия Медведева иллюстрирует ещё один важный аспект, результат внедрения электронного голосования — не технический, а социальный.

Принуждение и «цифровой поводок»: как работает психология несвободы

Отдельная и, возможно, самая эффективная технология, обеспечивающая нужный результат в электронном голосовании — не нормативные условия реализации и не алгоритмы подсчёта, а социальная инженерия. ДЭГ стало идеальным инструментом для «корпоративной мобилизации» избирателей.

В бюджетных и казённых учреждениях, госкорпорациях и связанных с государством компаниях сотрудников массово принуждают регистрироваться в системе дистанционного электронного голосования. Схемы варьируются от мягких просьб до очень жёстких ультиматумов, включая требования работникам «привести троих» (пятерых, десятерых) — друзей, родственников или, как это нередко происходит в школах и детских садах, родителей, которым сложно возражать на просьбу «помочь школе», «помочь классному руководителю». Прислать телефон и данные для регистрации, отчитаться скриншотами о промежуточных этапах и результатах.

Принципиально важно, что давление оказывается не на сам факт голосования, а на выбор конкретного формата — именно электронного. И это не случайно.

Тотальный контроль явки

В отличие от обычного избирательного участка, на каждый из которых (несмотря на эксперименты с открепительными талонами и прикреплениями для голосования по месту нахождения) затруднительно поставить надзирающего от конкретного работодателя, электронная система создаёт ощущение полной, всеобъемлющей управляемости процесса. Руководители организаций получают «сверху» обновляемые списки сотрудников, которые ещё не зарегистрировались в системе ДЭГ или не проголосовали. Это формирует у избирателя устойчивое ощущение цифрового надзора: если начальство знает, что я не нажал кнопку, значит, оно видит всё.

Даже если на самом деле это не так, избиратель не имеет возможности это проверить, а оппозиционные или просто альтернативные кандидаты, партии, избирательные и общественные объединения — убедить его в обратном.

Размывание тайны голосования

Здесь срабатывает главный психологический механизм. Логика рассуждений избирателя проста и рациональна: «Если работодатель знает, что я зашёл на портал; если он знает, в какой день или даже в какую минуту я проголосовал; если от меня требуют скриншот экрана с надписью „Спасибо за ваш голос!“ — где гарантия, что он не знает, за кого именно я поставил галочку?»

Организаторы выборов и операторы ДЭГ уверяют, что технически тайна голосования сохраняется. Однако для человека, чьё материальное положение, премии и «бенефиты», отношения в коллективе, с руководством, вышестоящими инстанциями или должность зависят от лояльности руководству, возможность такого контроля воспринимается как слишком высокий риск, а плата за его избежание голосованием «как надо» — несущественной. В условиях непрозрачной системы отсутствие доказательств превращается в аргумент против интересов избирателя, а не в его защиту.

Подмена воли страхом

В ситуации, когда избиратель обоснованно сомневается в анонимности процедуры и соблюдении тайны голосования, он голосует не за своего кандидата, а за собственную безопасность. ДЭГ превращает выборы из акта свободного волеизъявления в ритуал демонстрации лояльности. Избиратель голосует за административного кандидата не потому, что поддерживает его и даже не потому, что уверен, что его голос видят — а потому, что боится, что с какой-то долей вероятности могут увидеть.

Эта «спираль молчания» работает безупречно. Даже при гипотетически безоговорочно честном подсчёте голосов — проверить который, как сказано выше, невозможно — система даёт нужный результат за счёт того, что переводит избирателей в среду, где они ощущают постоянный контроль над собой и своими действиями.

Именно поэтому требование голосовать исключительно электронно является одним из самых точных маркеров административного давления, несвободных и нечестных выборов.

Если вас лишают свободы выбора способа голосования — значит, вас лишают выбора как такового.

Почему участие всё равно имеет смысл — но без иллюзий

Опыт применения электронного голосования в России показал несколько устойчивых проблем:

• Итоги менялись после добавления электронных голосов, иногда меняя победителя.
• Электронные результаты нельзя сопоставить с бумажными — к тому же, они больше не публикуются в разрезе по участкам и ТИК.
• Статистические аномалии почти невозможно проверить или опровергнуть из-за отсутствия доступа к данным.

Были прецеденты:

• «восстановленного» альтернативного блокчейна;
• присутствия тестовых данных рядом с реальными;
• закрытых или утраченных параметров проверки.

Каждый из этих пунктов сам по себе тревожен.

Вместе они означают одно: система не предполагает независимый контроль.

Даже если в 2026 году будет заявлено, что архитектура обновлена и ошибки устранены, без:

• воспроизводимого и независимого аудита,
• жёсткого доказательства разделения контуров,
• публичных и проверяемых регламентов,

граждане не имеют оснований считать эти риски устранёнными.

Этот текст не говорит: «не участвуйте в выборах ни в каком качестве», «все электронные результаты обязательно фальсифицированы», «любой результат ДЭГ автоматически ложный». Он говорит другое: не обманывайте себя насчёт механизмов контроля.

Если на выборах есть кандидаты, за которых вам важно проголосовать — участие имеет смысл.

Но необходимо понимать: электронное голосование в его нынешнем виде — это не о доверии технологиям. Выборы — не только галочка в бюллетене. Это ещё и о том, можно ли проверить, что эта галочка что-то значит.

Проблема дистанционного электронного голосования не в том, что оно «плохо реализовано» или «недостаточно доработано». Его проблема в том, что оно устраняет саму возможность общественной проверки результата. В системе, где итог формируется внутри закрытого программного контура, доверие заменяет контроль, а удобство — участие, избирателю предлагают не убедиться, а поверить.

Любое голосование, результат которого невозможно независимо перепроверить путём суммирования, не является выборами в демократическом смысле, каким бы современным и технологичным его не пытались представить.

Электронное голосование может быть быстрым. Может быть удобным. Может выглядеть убедительно.

Но оно не может быть проверяемым. А значит — не может быть честным.

Там, где нет проверки, доверие превращается в веру. Каждый решает сам, готов ли он голосовать на доверии, и ответственный гражданин, по крайней мере, понимает, на что именно он соглашается.

За семь лет эксперимента с электронным голосованием Россия так и не получила ни одной процедуры, позволяющей обществу убедиться в корректности электронного результата.

Это совсем не технический вопрос, а вопрос политического выбора: согласно ли общество заменить проверку доверием, принимать результаты выборов, даже корректность подсчёта голосов на которых невозможно проверить.